Интеллектуально-художественный журнал 'Дикое поле. Донецкий проект' ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ Не Украина и не Русь -
Боюсь, Донбасс, тебя - боюсь...

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ "ДИКОЕ ПОЛЕ. ДОНЕЦКИЙ ПРОЕКТ"

Поле духовных поисков и находок. Стихи и проза. Критика и метакритика. Обзоры и погружения. Рефлексии и медитации. Хроника. Архив. Галерея. Интер-контакты. Поэтическая рулетка. Приколы. Письма. Комментарии. Дневник филолога.

Сегодня пятница, 22 сентября, 2017 год

Жизнь прожить - не поле перейти
Главная | Добавить в избранное | Сделать стартовой | Статистика журнала

ПОЛЕ
Выпуски журнала
Литературный каталог
Заметки современника
Референдум
Библиотека
Поле

ПОИСКИ
Быстрый поиск

Расширенный поиск
Структура
Авторы
Герои
География
Поиски

НАХОДКИ
Авторы проекта
Кто рядом
Афиша
РЕКЛАМА


Яндекс цитирования



    ЗАМЕТКИ СОВРЕМЕННИКА

Леонид Фризман


2012-06-16 / Посещение: 3893 / Коментарии: 25
Постоянный адрес заметки
Распечатать страницу

ДВА ПРОЧТЕНИЯ «ГОРЯ ОТ УМА»

(К 150-летию первой полной публикации комедии)

Мне близка ирония Булгакова, который предсказал Мейерхольду смерть во время репетиции «Бориса Годунова», оттого, что на него упадет трапеция, на которой сидели голые бояре. В наш век разнузданного «постмодернизма» бездарных последователей великого режиссера хоть отбавляй. Но, по мне, подобные кривляния и фокусничания ни к чему. Ю.Любимов поставил «Бориса Годунова» в Театре на Таганке, не только не раздевая бояр, но и не отступая сколько-нибудь заметно от пушкинского текста. Тем не менее этот текст прозвучал так актуально, что постановку запретили, и ее запрет вместе с несколькими другими подтолкнул Любимова на эмиграцию.

Я видел этот спектакль, когда он появился в горбачевские времена, и мне было понятно, что в нем не устроило Софью Власьевну, как тогда именовали советскую власть. Что в обстановке застоя обращенный к залу вопрос Мосальского: «Что же вы молчите?» звучал в унисон с язвительным обличением «молчальников» в песне Галича «Старательский вальсок». Когда Театр сатиры поставил «Доходное место» (режиссером был М.Захаров, а Вышневского блистательно сыграл Г.Менглет), текст Островского прозвучал так, что Е.Фурцева, занимавшая тогда пост министра культуры, билась в истерике и кричала что-то об антисоветской провокации.

Русская классика не нуждается в искусственном осовременивании. В ней заложен такой безграничный нравственный потенциал, что прочитанная и прочувствованная в духе нового времени, она способна так выразить это время, его запросы и потребности, что ныне пишущим до нее только тянуться и тянуться.

Я попробую подтвердить эту мысль рассказом о двух постановках «Горя от ума», которые мне посчастливилось видеть. Думаю, сегодня это будет особенно уместно, потому что, как помянуто подзаголовком этой статьи, нынешний год для грибоедовской комедии юбилейный – исполняется 150 лет с того дня, когда в 1862 г. был впервые напечатан полный и неискаженный текст «Горя от ума».

Первая постановка, о которой пойдет речь, была осуществлена Г.Товстоноговым в ленинградском БДТ – в те времена имени Горького. На дворе было начало 1960-х гг., и трактовка пьесы была нацелена на то, чтобы выразить протестный дух поколения, представители которого, к которым я причисляю и себя, получили прозвище «шестидесятников». Скандалы начались с премьеры. Дело в том, что перед началом спектакля над сценой высвечивался эпиграф – слова Пушкина: «Чорт догадал меня родиться в России с умом и талантом!». Разумеется, на режиссера посыпались патриотические упреки, какой-то передовой рабочий опубликовал по этому поводу возмущенное письмо в газете «Советская культура».

А респектабельный рецензент журнала «Театральная жизнь» читал постановщику такие поучительные нотации: «Странно избран эпиграф к спектаклю <…> Эти горькие и несправедливые слова, вырвавшиеся у Пушкина в минуту гнева и отчаяния, конечно, говорят о трагедии лучших умов России той эпохи. Но выхваченные из исторического контекста и помещенные над порталом сцены как некий современный лозунг, они приобретают политически ложное звучание» [1].

Я же, считавший этот эпиграф находкой, убежденный в том, что он был и современным, и политически истинным, написал тогда ответное письмо в «Советскую культуру», в котором в самом благонадежном тоне, со ссылками на Чернышевского и Ленина, пытался взять под защиту и Пушкина, и Товстоногова. Мой ответ, разумеется, не напечатали, а редакция мне сообщила, что, дескать, обсуждать нечего, т.к. Товстоногов «прислушался к критике» и снял эпиграф. Когда я видел спектакль, эпиграфа уже не было. Но как только появились проблески т.н. «гласности», режиссер открыто рассказал то, что, собственно говоря, было понятно и раньше: что снять эпиграф его заставили. Эпиграф сняли, но бунтарский дух спектакля остался.

Актерский ансамбль был великолепен, а нем принимали участие лучшие силы этого замечательного театра. Софью играла совсем тогда молодая и блиставшая неотразимой красотой Т.Доронина, Фамусова – В.Полицеймако, Молчалина – К.Лавров, Репетилова – Е.Лебедев, Скалозуба – В.Стржельчик. Но звездой спектакли был, несомненно, С.Юрский, игравший Чацкого. Мне хотелось бы обойтись без громких слов, но я считаю, что и игра Юрского, и вся его трактовка этого образа были гениальны и знаменовали собой не просто новое слово, а в каком-то смысле даже поворотный пункт в многолетней сценической истории «Горя от ума».

Судите сами. Среди предшественников Юрского были такие актеры, как В.Каратыгин, П.Мочалов, А.Остужев, А.Сумбатов-Южин, Ю.Завадский, А.Ленский, В.Качалов, М.Прудкин. Все – красавцы, герои-любовники, излучающие обаяние. Как-то само собой разумелось: кто играет Ромео, тот играет и Чацкого. И великие режиссеры, ставившие эти спектакли, и великие актеры, игравшие в них главную роль, странным образом не задавались простым вопросом: как может Софья, видя у своих ног такого несравненного мужчину, сочетающего в себе острый ум с обаятельной внешностью, может даже помыслить бросить взгляд на кого-то другого.

И вот Юрский, возможно, не без участия Товстоногова, сломал вековую и, казалось, нерушимую традицию и вывел на сцену некрасивого Чацкого: сутулого, сгорбленного, нескладного, с вытянутым лицом и противоестественно длинными руками. Эффект был потрясающим. В одной из рецензий, появившихся по свежим следам премьеры, говорилось: «Полноте, тот ли это Чацкий? Одна экзальтированная зрительница <…> не удержалась и в возмущенной простоте душевной воскликнула: «Господи! Это же совсем не тот! Того я помню очень хорошо!«. И трудно было возразить ей» [2].

Да что там простодушные зрительницы! Я тогда регулярно бывал в Пушкинском доме, в тот самый 1963 год, когда состоялась премьера «Горя от ума», выступал с докладом на Пушкинской группе, общался с людьми, принадлежащими к элите советского литературоведения. В большей или меньшей мере Чацкий-Юрский ошеломил всех. Бросились перечитывать «Горе от ума» – нигде не сказано, что Чацкий должен быть красивым. Умным – само собой, но внешность главного героя комедии, сыгранного Юрским, грибоедовскому тексту никак не противоречила и ярко контрастировала с тем, как выглядели миловидный Молчалин и особенно красавчик Скалозуб. Одним словом, все стало на свои места.

И еще в одном Юрский резко сломал традицию. В тогдашней литературе, особенно массовой, учебной, популярной, Чацкого старательно героизировали. Я был тогда учителем школы рабочей молодежи, ежегодно проводил сочинения на аттестат зрелости и знал по опыту, как часто среди тем, направленных нам из облоно, случалась такая: «Чацкий – победитель или побежденный?». Вымуштрованные мной сообразительные ученики отвечали на это, как требовалось: конечно, победитель!

А вот Юрский сыграл побежденного Чацкого. Как декабристы потерпели поражение на Сенатской площади, так он был повергнут событиями в фамусовском доме. Негромким, надломленным голосом, устало и даже как-то просительно произнеся: «Карету мне, карету!» – он обессилено, плашмя валится в кресло и лежит, как в обмороке. Голова запрокинута за изголовье, рука беспомощно свисает с подлокотника.

Тогдашнюю театральную критику Чацкий-Юрский не устроил. В нем увидели «расхождение театра с Грибоедовым. Образ Чацкого не раскрывается во всей его многогранности, во всей масштабности ума и страстей. Театр как будто боится показать Чацкого таким, каким он создан Грибоедовым и каким он восхищал современников…» [3]. Трудно сказать, чего было больше в таких оценках: ограниченности или лицемерия. Но уловив в товстоноговском прочтении враждебную себе трактовку «Горя от ума», не додумались ни до чего другого, кроме обвинений, что она «не по Грибоедову».

Правда, звучали тогда и другие, более проницательные голоса. Говорили, что «предлагаемая Товстоноговым интерпретация «Горя от ума« едва ли претендует на академическую бесспорность. Скорее наоборот: в ней не трудно видеть своего рода вызов этой оцепеневшей и безжизненной «бесспорности«. Больше всего интерпретация претендует на свое, независимое место среди многих других режиссерских прочтений комедии» [4].

Второй спектакль, о котором я хочу рассказать, состоялся тридцатью годами позднее, в начале 90-х гг.: речь пойдет о постановке «Горя от ума» Олегом Ефремовым на сцене МХАТа. Здесь тоже имел место слом традиции и не менее решительный, чем в БДТ. Если Товстоногов ответил на запросы и потребности своего времени, то Ефремов – своего. В основе его замысла – снижение, дегероизация и, так сказать, детрагедизация изображаемых событий. Только что рухнула ненавистная советская власть и с той же решительностью, с какой был низвергнут памятник Дзержинского, общество жаждало поскорее и полностью порвать со всем, что связывало его с тоталитарным прошлым: с его моралью, с его представлениями о добре и зле и не в последнюю очередь с его героями и самом его пониманием героизма.

Советская школа воспитывала молодое поколение на примерах героев: Павла Власова, Павла Корчагина, молодогвардейцев. Утверждался культ Алексея Стаханова, Марии Демченко, Валентины Гагановой, бесчисленных комбайнеров, доярок и ткачих, которых увенчивали звездами Героев (именно героев!) Социалистического Труда. Слагались песни типа: «Когда страна прикажет стать героем, У нас героем становится любой!».

Соответственно, и из классической литературы подбирались такие персонажи, которых можно было подать, как предшественников борцов за советскую власть и других героев нашего времени. Предписывалось восхищаться Рахметовым, доблестно поспавшим на гвоздях, декабристами, разбудившими Герцена, который развернул революционную агитацию. А Чацкий, он ведь выразитель идей декабристов, тоже сойдет за героя.

Постановка Олега Ефремова полемически направлена против подобных представлений. Социально-общественная проблематика, борьба двух лагерей, о которой с таким пафосом писала в своей монографии «Грибоедов и декабристы» М.В.Нечкина, решительно отодвинуты на второй план. Как верно отметил, А.Немзер, мхатовская трактовка деполитизирует «Горе от ума», «ставит пьесу о домашней неразберихе, о превратностях любви, бестолковости балованных детей и незвидной участи обаятельного, малость циничного и совсем незлого папеньки-Фамусова. Фамусов и есть главный герой спектакля. Герой положительный» [5].

А Чацкий? Как уже отмечалось, «Олегу Ефремову оказались не нужны ни пламенные идеи, ни возвышенные мысли – он представил монологи главного героя как горячечный бред больного, к которому все относятся с искренним сожалением и которого никто не слушает <…> Этот Чацкий (М.Ефремов)– менее всего Чацкий, каким мы его себе представляем. Он появляется на сцене инфантильным недорослем, чересчур расшалившимся в присутствии взрослых. Он не слушает никого и болтает, не умолкая, в быстрой скороговорке перескакивая с одного предмета на другой. Он не сосредоточивается ни на чем, передразнивает всех и вся <…> Олег Ефремов снял с Чацкого котурны, поднимавшие его высоко над толпой, и герой моментально стал обычного роста, приняв общие законы жизни. Чацкий оказывается полноправным членом этой большой семьи, где все – свои люди, где все – сочтутся» [6].

Другое ефремовское развитие грибоедовского текста – буфетчик Петруша, мельком упомянутый Лизой. Драматург отвел этому безмолвному персонажу значимое место в пьесе: он замыкает любовную цепь: Чацкий любит Софью, Софья – Молчалина, Молчалин – Лизу, Лиза – Петрушу. Он и здесь не произносит ни слова – Ефремов не досочиняет грибоедовский текст. Но он постоянно присутствует за своей буфетной стойкой и обретает над происходящим некую мистическую власть. «Уж не догадывается ли всесильный буфетчик, что в исторически близком будущем явится сюда «уплотнять« наследников Фамусова? Не иначе как тень булгаковского Шарикова маячит за спиною грибоедовского Петруши» [7].

Но вернемся к Фамусову. Соответствует ли трактовка его образа замыслу Грибоедова и тексту его комедии? Об этом стоит порассуждать. Хрестоматийно известна характеристика конфликта «Горя от ума», данная драматургом в письме к Катенину: «…В моей комедии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека» [8]. Но присмотримся к тому, каким предстает Фамусов в «Горе от ума». Неужели глупцом? Вот он говорит Петрушке, которого, к слову сказать, не следует смешивать с мистическим буфетчиком:

Пиши: в четверг, одно уж к одному,
А может, в пятницу, а может, и в субботу,
Я должен у вдове у докторши крестить,
Она не родила, но по расчету
По моему: должна родить [9].

Способен ли глупец на такой проницательный и конкретный анализ? Фамусов реалистически советует Чацкому, что ему следует делать, чтобы заполучить руку Софьи. Он со знанием дела объясняет своему молодому собеседнику действующие механизмы карьерного восхождения и имеет все основания завершить свой монолог ироническим призывом, в котором слились и уверенность в своей правоте и сознание своего превосходства: «Вы, нынешние, – ну-тка!». А реплика: «Что за комиссия, Создатель / Быть взрослой дочери отцом!» – вообще, может быть, самое умное, что было сказано на русском языке.

Он искренне рад приезду Чацкого, посмеивается над его неспособностью увидеть в реальном свете окружающую действительность. Его настойчивые просьбы попридержать язык в присутствии Скалозуба продиктованы именно заботой о том, чтобы сын его покойного друга не наболтал лишнего и не нажил себе неприятностей. В его словах о сумасшествии Чацкого: «Чего сомнительно? Я первый, я открыл!» – никакого разоблачительного пафоса, а лишь копеечное бахвальство, сродни уверению Добчинского: «Нет, Петр Иванович, это я сказал Э». А упрек, брошенный Софье: «Сама его безумцем называла!» – жалоба на незаслуженное недоверие неблагодарной дочери к потакающему ей отцу. Выкрик: «В Сенат подам, министрам, Государю» – не угроза реакционера-крепостника, а бессильная самозащита обиженного отца.

Скандал в фамусовском семействе не социальный конфликт, а ссора между своими, которая скоро и безболезненно уладится. В этом Ефремов следует за трактовкой грибоедовской комедии в щедринских очерках «В среде умеренности аккуратности», где Молчалин так повествует о развитии событий последовавших за финалом «Горя от ума»: «Сам Александр Андреевич впоследствии сознался, что погорячился немного. Ведь он-таки женился на Софье-то Павловне да еще как доволен-то был!» [10]. К этому ведет дело и Ефремов. В его спектакле Чацкий, потребовав карету, не убегает за кулисы, что неизменно делали его предшественники, и не падает в кресло, как Чацкий-Юрский, а бросается на колени рядом с Софьей, которая на коленях уже стоит, в руках у них длинные венчальные свечи, и чего им еще остается, как не получить родительское благословение? А Фамусов на это готов, и ощущение этой готовности передается нам, и во время последнего гневного монолога Чацкого – еще раз сошлюсь на А.Немзера – не его слушаешь, а сочувственно смотришь на готового разрыдаться толстяка в халате, который с такой грустью, с таким пониманием дочкиных причуд, с такой безнадежностью и такой готовностью все простить и со всеми помириться. говорит: «Безумный! что он тут за чепуху молол! ( Он что мог всерьез подумать, что я могу свою дочь да и его обидеть?) Низкопоклонник! тесть! (он считает, что это ничтожество Молчалин может заполучить мою Софьюшку и втереться в мою семью!) и про Москву так грозно (тут девушка страдает, а он все про свою дурацкую политику!) А ты меня решилась уморить!» – именно это, а не упоминание о никому не ведомой Марье Алексевне, завершает пьесу.

Щедринское влияние ощущается и в той первостепенной роли, на которую выдвинут Ефремовым Репетилов, которого играет А.Мягков. Именно Репетилов возглавляет у Щедрина учреждение с бессмертным названием «Департамент государственных умопомрачений». Говорят, что Горбачев, побывав на спектакле в МХАТе, сказал в одном из интервью, что увидел там свою драму. Не могу говорить об этом с уверенностью, ибо взял эту информацию из вторых рук, и в содержащей ее рецензии на спектакль Г.Бродской «Софья и Александр. Портрет на фоне Репетилова» [11] Репетилов назван «самой щемящей нотой спектакля». А.Мягков, считает она, сыграл в Репетилове Чацкого с обратным знаком, Чацкого-антигероя. Он отобрал у Чацкого и «мильон терзаний», и «отрезвился я сполна», и его знаменитую «Карету мне, карету!». Он дважды прокричал эти финальные слова Чацкого в стремительном побеге с бала, между тем как настоящий Чацкий, устало и подавленно произнеся свой заключительный монолог, никуда не уедет, а останется здесь навсегда.

В ефремовском спектакле много трудноуловимых нюансов, которые могут быть поняты и истолкованы по-разному. Но главное, что мы выносим из него – это возвышение общечеловеческих ценностей, ценностей частной, семейной жизни каждого человека, которые решительно подняты над ценностями политическими, общественными и любыми прочими. Он всем своим глубинным смыслом, всеми господствующими в нем представлениями о добре и зле, иллюзиях и истине говорит: Люди, мы все хорошие, давайте слышать, понимать и любить друг друга. К черту идеи декабристов! Дети, цените своих родителей, которые только и пекутся, что о вашем благополучии, создавайте и берегите счастливые семьи! Влюбленные юноши и девушки, соединяйтесь!

Когда-то Гончаров в своей поистине великой статье о «Горе от ума» пророчески сказал, что эта комедия «все живет своей нетленною жизнью, переживет еще много эпох и все не утратит своей жизненности». Собственно, это мне и хотелось подтвердить своими размышлениями о двух ее постановках. Ведь то новое и непривычное, что нашел в них зритель, не было привнесено Товстоноговым и Ефремовым, но вычитано из текста комедии, чем еще раз подтвердились ее неисчерпаемая глубина и неувядающая жизненность.
__________________

1. Асеев Б. По Грибоедову и не по Грибоедову // Театральная жизнь, 1963, № 6, с.8.
2. Цимбал С. Истина ума и горестные заблуждения любви // Театр, 1963, № 2, с.11.
3. Асеев Б., Там же.
4. Цимбал С., Там же, с.15.
5. Немзер А. Горе не беда // Независимая газета. 20.10.1992, с.7.
6. Богомолова О. Счастье Чацкого // Театр, 1993, № 3, с.40-41.
7. Жегин Н. «Ну бал! Ну Фамусов!» // Театр, 1963, № 3, с.50.
8. Грибоедов А.С. Сочинения. М.: Худ. лит., 1988, с. 508.
9. Там же, с.54.
10. Н.Щедрин (М.Е.Салтыков) Полн. собр. соч. т. 12, М.: ГИХЛ, 1938. С.310.
11. Театр, 1963, № 3, с.41-45.



ПРЕДЫДУЩИЕ 10 ЗАМЕТОК АВТОРА
  1. 2014-04-03 КАК ЖИТЬ БЕЗ КРЫМА
  2. 2011-03-23 РУССКИЙ ЯЗЫК ПРИ НОВОЙ ВЛАСТИ
  3. 2010-04-09 ОТСТОЯТЬ ТАБАЧНИКА!
  4. 2006-10-28 БЫЛ ЛИ ГОЛОДОМОР ГЕНОЦИДОМ?
  5. 2006-09-17 РАВНОПРАВИЕ ЯЗЫКОВ – СЕГОДНЯ!
  6. 2006-05-30 ГЛАВНАЯ ОШИБКА ПРЕЗИДЕНТА
КОММЕНТАРИИ
Если Вы добавили коментарий, но он не отобразился, то нажмите F5 (обновить станицу).

Поля, отмеченные * звёздочкой, необходимо заполнить!
Ваше имя*
Страна
Город*
mailto:
HTTP://
Ваш комментарий*

Осталось символов

  При полном или частичном использовании материалов ссылка на Интеллектуально-художественный журнал "Дикое поле. Донецкий проект" обязательна.

Copyright © 2005 - 2006 Дикое поле
Development © 2005 Programilla.com
  Украина Донецк 83096 пр-кт Матросова 25/12
Редакция журнала «Дикое поле»
8(062)385-49-87

Главный редактор Кораблев А.А.
Administration, Moderation Дегтярчук С.В.
Only for Administration